Балкон

Я редко выхожу на балкон. Но в этот тихий и дождливый июльский вечер, я вышел подышать свежим воздухом. Ночь уже настигла город, и синеватый, слегка пурпурный туман обвалакивал дома. На небе не было ни единой звезды, но разноцветные: и белые, и слегка желтоватые от ламп накаливания, и розовые окна этих многоэтажек создавали свои созвездия. Дождь поглощался металлической крышой и создавал потрескивания, отдалёно напоминающие барабаны и музыкальные треугольники.

Взгляд скользил по родным местам. В этих дворах я провёл большую часть жизни. С каждым сантиметром был лично знаком. Знал, как они менялись. Знал, как уничтожались и вновь возвращились. Детский сад, где бегал ещё малышом. Я взглянул на домик-навес, куда нашу группу выводили на прогулку. Я помнил, что там стоял синий корабль. Корабля давно уже нет, но закрывающая обзор ветка заставила меня усомниться. Взгляд ускользнул вверх, где находилось два корпуса школы. Её футбольное поле, которое в детстве мне казалось больше, чуть ли не полноразмерным. Хотя, может, это сейчас, издалека, я не могу это оценить.

Кажется, прошло не так много времени с тех пор, как я был там в последний раз. Я всё ещё помню архитектуру, могу припомнить расположение и вид аудиторий. Но уже не так чётко. Воспоминания уже начинают разрушаться. Не сказать, что я против этого. Некоторое хочется забыть. Но некоторое хочется помнить.

Взгляд снова поплыл по зданиям, зацепляясь то за мягкий бежевый свет внешней подсветки отреставрированной поликлиники, то за отдалёные красные точки. Как я не пытался сфокусироваться, но это были всего лишь точки, а не буква "М". Рядом с этой, ещё одна неоновая вывеска: точка и две палки. Моя первая официальная работа по трудовому договору. Нет, вероятно это не то здание, вероятно мое зрение и подсознание рисуют разные картинки.

И тут все разрушилось. За спиной включилась светодиодная люстра, засветившая, словно плёнку, всё моё окно. В окне я увидел олицетворение себя, который уже битый час наблюдал за прошлым.

Нищета и порядок

Сильный ливень колотил по окну забегаловки. Работа не клеилась. Слова и предложения прыгали, все никак не собираясь в текст. Потягивая через трубочку вишнёвую колу, я откинулся на спинку дивана. Я вновь перевёл взгляд на окно. Проезжающие мимо машины на шоссе заставляли задуматься о движении мира, о будущем и прошлом. Будто сама природа оплакивала произошедшие вчера события. Передо мной и за стеклом возникли несколько человек. Низкий человек смуглой кожи с бородкой и почти такая же его копия, но без бороды, поздоровались рукопожатием.

Обратить моё внимание на них заставило абсолютно другое. Один из них наклонился и шепнул что-то другому. Наконец, они обратили на меня внимание. Один из них подсел ко мне и стал рассказывать, как у его друга диабет, и ему нужно поесть. Другой активно начал ходить по этажу и громко у всех выпрашивать. Для того чтобы от них отделаться, я заказал пару копеечных бургеров. За то время, пока заказ готовился, они успели утомить персонал глупыми вопросами о том, когда будет готов их заказ. Они попросили у меня повербанк, и я отдал провод. Параллельно заряжая телефон, он стал рассказывать мне историю о том, как они, пекари, работали в пекарне и им не выплатили зарплату.

Моё терпение подходило к концу, я написал другу, попросил позвонить и пытался откланяться, ссылаясь на звонок. Быстро собрав свои вещи, я стал уходить, слыша в спину лишь просьбы ещё поесть. Наконец ко мне подошли крепкие мужики. Один из них светанул удостоверением в красном кожаном обрамлении. Я встал, дал показания другому мужчине рядом с ним, получил наставление в ответ и ушёл прочь, в дождь и серую Москву.

Час-пик

Момент, когда толпа, словно жидкость, обволакивает платформы метро и вокзалов, одновременно и впечатляет, и пугает. Сотни тысяч человек спускаются в подземные коридоры, чтобы затем, пытаясь не уснуть, проехать километры под землей. Синие и белые воротнички безмолвно размышляют о прошедшем дне, пока боль и усталость ломают их тела, пока обмякшие мышцы с трудом справляются с задачей удержать скелет на жестких сиденьях.

Каждый из них в этот момент мечтает. Мечтает о горячем душе через полчаса, о мягкой горизонтальной поверхности кровати, на которой их кожаный мешок, полный кортизола, сможет развалиться, как блин. А сознание — забыться сном.

Лишь скрежет колес об рельсы и характерное гудение состава заполняют гробовую тишину, где все молчат, где ни у кого нет сил говорить.

Туннельные огни сигнализируют о приближении к станции. Пара человек угрюмо встают с насиженных мест и так же угрюмо плетутся к дверям. На освобождённые сидения плюхаются другие тела. Старики сами уже не могут возразить, поэтому лишь на мгновение демонстрируют осуждающий взгляд.

Так продолжается до конечной, где такой же уставший состав провожает взглядом своих пассажиров. Те, как и он, следуют в депо.

А завтра всё повторится вновь. Как повторялось уже полвека. Повторялось несмотря ни на что.